Но вот она вернулась -- девица с красивыми руками. Она снова садится, снова кладет свою руку на мое колено. Я продолжаю нашу беседу с того места, на котором мы остановились, несколько выше локтя. Она не сопротивляется и вздыхает.
-- Мадемуазель Калиопа...
-- Нет, не Калиопа... Христина. Калиопа была здесь прежде.
Черт возьми! Это забавнее, чем я думал!
VIII
30 августа.
Мне, как приезжему, начинают возвращать визиты. Каждый день с пяти до семи под маленьким лепным сводом, соединяющим мои два салона, -- международный парад. Я принимаю в менее огромном из моих двух залов, в который попадают, проходя через большой.
И вот атташе, секретари, советники и министры, члены Контроля, члены Банка, члены акциза, финансисты, богачи всех племен -- вороны, нет, коршуны всевозможного размаха приходят ко мне совершать селям. Мой слуга -- кроат, расшитый золотом, как того требует мода, -- продает им очень дорогой турецкий кофе, который, однако, много хуже кофе за десять пара -- один су -- в деревенских кофейнях на Босфоре.
И каждый прием приносит мне новое разочарование... Да, я разочарован, и разочарован до смешного.
Дело вот в чем. Я здесь -- в столице страны, ощипанной до нитки, обманутой, сжатой в тисках и растерзанной на куски. Я живу в самом стане эксплуататоров -- и сам эксплуататор, ибо я -- европейский чиновник. На каком основании я наивно надеялся, что эти люди, вооруженные когтями и клювами, будут чем-нибудь отличаться от моих парижских знакомых?.. Конечно, я не думал здесь встретить костюмированных корсаров. В настоящее время от Норд-Капа до мыса Горн мужчины, кто бы они ни были -- патагонцы, романцы или скандинавы, -- если только это позволяет им кошелек, по вечерам надевают одинаковые фраки и одинаково целуют руки женщин. Но под фраком и галстуком с жемчужной булавкой я надеялся разглядеть клеймо странной профессии этих людей, посланных Европой сосать турецкую кровь... Черт возьми, должны же где-нибудь да высунуться концы щупалец!