Человек отворил дверь и ушел.
Но когда он был в прихожей, отделенный от меня стеной, я продолжал его видеть. Не через стену, не моими глазами... но, так сказать, другими глазами, которые сопровождали его, которые его не покидали также, и еще более, чем мои глаза не покидали меня самого... И этими глазами я видел яснее и отчетливее, чем моими собственными глазами...
И когда он вышел из прихожей в сад, под деревья с перепутавшимися ветвями, я продолжал его видеть. И когда он вышел из сада и пошел по равнине, среди дрока и тощих мастиковых кустов, я продолжал его видеть...
Еще раз -- в последний раз -- послышался фальцет маркиза Гаспара. И я чувствовал, что он собирает все силы, всю звучность этого голоса, почти мертвого, чтобы торжественно заявить:
-- Сударь... этот Человек, которого вы видели, который ушел, -- будьте свидетелем: я сотворил его, -- как Бог сотворил меня. И, сотворив, я имею право его уничтожить, -- как Бог вправе уничтожить меня, -- если сможет!
XXXIII
Я продолжал его видеть.
Он шел быстро, скользя с удивительной ловкостью сквозь заросли. И я вспомнил Мадлену, которую я видел шесть часов тому назад... шесть часов или шесть веков?.. скользящею так же...
Бледная заря занималась на востоке. Тем не менее, за тенью гор земля оставалась темной. И, однако, я видел ясно. Я видел бы так же ясно и в еще более черной ночи. Я видел, как если б я прикасался к нему. Эти сверхъестественные, необыкновенные глаза, которыми я сопровождал Человека шаг за шагом, эти глаза, прикованные к его плоти, которая была также и моей... эти непогрешимо-верные глаза были как руки. Они скорее ощупывали, чем смотрели.
Человек шел очень быстро. Я видел уже вокруг него чудовищные отвесные глыбы, почти геометрические очертания которых, вырастая из непокрытой кустарниками почвы, изумили меня недавно. В этом лабиринте Человек не обнаруживал никакого колебания, уверенно ускоряя свои шаги...