Нет сомнения, четверть часа тому назад она иначе бы разговаривала. Но Рабеф правильно предсказал действие трех или четырех трубок, которые он прописал новопосвященной в качестве успокаивающего средства: Селия была теперь совсем спокойна и испытывала во всем теле необычайную расслабленность, покой, ясность.
Мандаринша все же вежливо запротестовала:
-- Смешны, оттого что вы дрались? То, что вы говорите, невежливо по отношению ко мне, дорогая. Можете мне поверить, что мне не раз в течение моей долгой жизни приходилось, как и вам, вцепляться в чужие волосы. Л'Эстисак, вы помните ли прошлогоднее большое сражение между мной и Гашишеттой на Оружейной площади?
-- Помню. Но, если память мне не изменяет, здесь было дело чести, да позволено будет мне так выразиться.
-- Бог мой! Если хотите, да. Гашишетта нарассказала обо мне всяких дурацких сплетен. Я потребовала, чтоб она взяла свои слова обратно, она не захотела; я дала ей пощечину, она ответила -- так и началось.
-- Сначала в ход пошли руки, потом ноги...
-- Она упала. Этого только мне и было нужно, я предоставила ей подниматься, как она знает, и вернулась к своим обычным занятиям.
-- Да, -- сказал Л'Эстисак, -- так оно и было, я помню. Вполне культурное сражение, в общем. Наша маленькая Селия билась не совсем так...
-- Ба! -- сказала Мандаринша, втыкая иголку в горшок с опиумом. -- Рассудительным можно стать только с годами. Смею вас уверить, что теперь я не стала бы драться никак, даже культурно. И когда эта дама будет так же стара, как я...
-- Так же стара, как вы? -- испуганно переспросила Селия. -- Но ведь вам, мне сказали, всего-то двадцать девять лет? А мне уже двадцать четыре!..