Тулонские улицы были темны и пустынны. У мусорных куч, подле обеих канав, кошки и крысы ужинали маленькими дружными сообществами.
В летаргической тишине, царившей над городом, раздались чьи-то далекие шаги. В конце улицы из темноты вынырнул черный силуэт и ясно обозначился в светлом пятне под фонарным столбом. Шаги приближались, звонко отбивая такт по булыжной мостовой. И следующий фонарь осветил высокую фигуру, широкие плечи и ассирийскую бороду Хюга де Гибра, герцога де ла Маск и Л'Эстисак.
Дом Мандаринши, черный от крыши до порога, выставлял между решетчатыми окнами свою узкую дверь. Герцог остановился у условной ставни, просунул руку между перекладинами и постучал пальцем. И дверь открылась -- гораздо быстрее, чем обычно. Очевидно, здесь с нетерпением ожидали этого посетителя.
Через минуту на пороге курильни -- она, по обыкновению, была переполнена людьми, которые совсем не курили, -- появился Л'Эстисак и, сбросив с себя плащ, предстал, блистая полной парадной формой: в расшитом золотом сюртуке, эполетах, при орденах и оружии.
Из глубины циновок послышался восхищенный голос -- глухой и нежный голос Мандаринши:
-- Боже! Как вы великолепны!
-- Черт возьми! -- невозмутимо сказал герцог. -- Разумеется!..
С циновки приподнялась фигура в шелковом вышитом кимоно, и лампочка с пузатым стеклом осветила ее дрожащим светом:
-- Ну? Все готово как следует? Отпраздновали? Вы оттуда?
-- Да.