-- Нет. Скажите пожалуйста!.. Это и составляет все большое горе?
-- Да, это. И все остальное.
-- Да говорите же! Что остальное?
-- Все.
Скорбная голова грустно качалась.
-- Все, Доре. О, я знаю, вы скажете мне, что я глупа, что плачу сегодня, оттого что сегодняшний день ничуть не хуже вчерашнего. Вы правы. С тех пор как это продолжается, я должна бы привыкнуть -- привыкнуть плакать. Но в Париже я была все время занята, я была поглощена работой. У меня не было и пяти минут за день, чтобы подумать. С утра до вечера приходилось бегать то сюда, то туда, одеваться, раздеваться. А окончив работу, я чувствовала себя такой усталой, что у меня не было сил даже снять корсет, и я падала на кровать. Я спала, как животное, не думая ни о чем. Здесь же я могу думать. А думать совсем невесело.
Посетительница подперла кулаком щеку:
-- Невесело, разумеется.
-- Вовсе не весело! Послушайте, вот о чем я не могу перестать думать, как я ни стараюсь. Вам двадцать пять лет...
-- Да, двадцать пять. Немного больше двадцати пяти.