-- А зачем нужно всегда знать? Он был прав, а я неправ.
Впрочем, одна его одиссея хорошо доказывала множеством других, не допускающих возражений, доказательств, что Амлэн не такой человек, как я, и всегда, споря со мною, должен быть прав, где бы то ни было, когда бы то ни было, как бы то ни было. Я взвешивал его на глаз в то время, как он стоял передо мною, вытянувшись во фронт, на этом поле, где время от времени разрывалась шрапнель. Он оставался неподвижным, непоколебимым, тем же человеком, тем же великолепным человеком, который запретил мне, -- в Гефсиманском саду... первого августа 1914 года... вы понимаете?.. запретил, да, -- одним словом, одним надлежащим словом... сделать позорное движение, которое я начал, которого я не окончил... этот револьверный выстрел... вы, конечно: понимаете?... которого я не произвел...
О! это вызывает во мне тяжелое воспоминание о другом выстреле револьверном... который был произведен... и который убил того человека... потому что я сам не видел движения... потому что я не смел, потому что я не сумел предупредить... запретить...
Словом, мое движение, которому нет искупления, Амлэн взял на себя. Ни более, ни менее.
И вот Амлэн отыскался. И вот, позади него, под прикрытием яблонь стоят его цинки... (Он так и сказал "цинки", зуав был прав).
Амлэн, разумеется, не изменился: он принадлежит к породе неизменяющихся существ. Каким был он у румпеля миноносца No 624, таким я его вижу вновь. Непохожим на самого себя я видел его только один раз, -- перед тем!
Он объясняет мне, что ему повезло:
-- Перевели в морские стрелки... куда никогда не мог попасть... Нашивки, всего обшили нашивками! Побывал под Диксмюдом, Ипром, Изером, получил нашивку за сражение, получил даже "кучу других штук" и прошел невредимым через самые сильные ураганы железа и огня. Ни разу не был ранен, даже ни разу не оцарапан... Неприятельская шрапнель вероятно боялась его плеч, -- слишком широких.
-- А ваша жена? а ваш мальчик?
Он тронут тем, что я об этом помню, и его взгляд, устремленный прямо в мои глаза, увлажняется: