-- Ааааа!..
На этот раз уже не восклицание раздалось: госпожа д'Офертуар завопила: искренне или для публики? Неизвестно. С ней никогда и ничто неизвестно.
-- Фольгоэт! Фольгоэт! Сжальтесь надо мною. Не удручайте меня этим непосильным, роковым бременем. Посмотрите, у меня совсем слабые плечи. Война... Неужели вы хотите, чтобы мои плечи вынесли войну?.. Во-первых, я никогда не знала, какой я национальности, не правда ли?.. И вы также: великие люди не имеют отечества. Ах! Не вздумайте возражать мне.
(Положительно, я никогда к ней не привыкну).
-- Сударыня, я в отчаянии, что не вполне разделяю ваше мнение... Большинство великих людей, наоборот, скорее с гордостью считали себя хорошими патриотами. И я, совсем маленький человек, оставляя в стороне мой рост, я не только имею честь быть французом, но имею честь быть также офицером, морским офицером, офицером по профессии. Еще в 1910 году я командовал миноносцем... и, да простит меня Бог, вы должны были видеть меня в военной форме первый раз, когда вы меня впервые увидели. С тех пор я в запасе. Это правда, но я думаю, что завтра все французские офицеры запаса, как один человек, все сразу предъявят свои увольнительные свидетельства. Я уже предъявил свое, само собою разумеется.
Так же решительно, как она только что отказывалась верить, что я -- действительно я, госпожа д'Офертуар отказывается теперь верить, что Европа объявила себе войну:
-- О! Фольгоэт, не говорите так. Господь да сохранит нас, потому что за словами следуют дела... Фольгоэт, Фольгоэт, совершенно невозможно, чтобы вы, вы... царь симфоний и опер... чтобы вы дошли до этого отречения: вам превратиться в солдата... в мясника, в живую, закованную в латы и броню, снабженную пистолетами, кинжалами, не знаю чем, механику... В дикого зверя, до сапогов запачканного кровью. (Как, как, "до сапогов"? за исключением Кота в Сапогах, ни одно животное, даже дикое...). Фольгоэт, Фольгоэт! надо жить и умирать в красоте, Фольгоэт!..
Она продолжает. Но я не слушаю более, потому что вдруг начинает говорить в свою очередь маркиз Трианжи. Он говорит очень немного, чтобы сказать что-нибудь:
-- Дорогой друг, неужели? Значит, война... только война... возвращает вас в Париж... так внезапно?..
Ах, ах!.. Значит, меня могло бы вернуть назад что-то иное, совсем не то, что война?.. До такой степени даже, что маркиз Трианжи, -- который, однако, совсем не какая-нибудь госпожа д'Офертуар, -- мог бы принять это "что-то" за причину, а войну за предлог... Как счастливы слепые, и как был сострадателен всемогущий изобретатель вышеописанной игры, дав нам в подарок этот язык, за неимением которого мы рисковали бы показать каждому нашу мысль слишком обнаженной!..