Само собою разумеется, я пускаю в ход самую веселую свою иронию:
-- Ох, дорогой друг! Я очень хорошо понимаю, что моя Энгрова скрипка... (я хочу сказать -- моя морская служба) может быть неизвестна всему Парижу... Точно так же, как неизвестна моя музыка и моя химия. Но мне хочется объяснить вам кое-что... Это совсем пустячок, который имеет интерес только для меня: моя настоящая Энгрова скрипка -- это мои симфонии и концерты, даже мои реторты и пробирки... тогда как море и корабли -- вот мое истинное призвание, вот мое избранное ремесло, вот к чему тянули и влекли меня все мои вкусы, все мои стремления, все, все, что могло сделать из меня что-нибудь... может быть, кого-нибудь... человека наконец... а не жалкое существо, каким я сделался!..
Бесконечно учтиво, бесконечно сомневаясь также в моей скромности, маркиз Трианжи кланяется и протестует:
-- "Жалкое существо", вы? Господин де Фольгоэт, ручаюсь, что вы не найдете ни одного настоящего парижанина, ни римлянина, ни флорентийца, который согласился бы употребить это выражение, говоря о вас.
Ох! Верит ли он? Я с трудом верю.
Впрочем, у меня нет времени, чтобы возражать: госпожа д'Офертуар, которая начинала уже серию восклицаний, служащих прелюдией для всех самых ничтожных ее фраз, останавливается на первом "Ах!": дверь в глубине комнаты приоткрывается, и портьера из старинной парчи, которая скрывает эту дверь, чуть-чуть, медленно раздвигается.
На матовом, нежном золоте ткани появляется рука. Рука... самая совершенная из всех, какими я когда-либо любовался в мраморе или во плоти... безукоризненная рука в самом античном смысле этого слова...
Рука госпожи Фламэй...
Я знаю одну женщину. Она молода, красива, гордится своей молодостью, гордится своей красотой, и она не любит госпожи Фламэй и нелюбима ею; это не без причин (множественное число!): различного вида ожесточеннейшее соперничество восстановило друг против друга этих двух опаснейших противниц... И вот эта неприятельница госпожи Фламэй однажды взяла ее за руку, на которой блистал один лишь камень, прекрасный камень, и забылась до такой степени, что удержала эту взятую ею руку немного дольше, чем это принято в свете. И когда госпожа Фламэй спросила ее:
-- Вы смотрите на мой сапфир? Ее соперница ответила: