-- Стали морить меня голодом, чтобы заставить отправиться в плаванье. Тогда они воспользовались этим временем и, пока я был далеко в море, удалили из нашей местности мою жену и моего ребенка. У какого дьявола они их запрятали, Господь, может быть знает, но он мне об этом не сказал. Увезли, надули меня! Это верно.
-- Так что же?
-- Так я ничего и не знаю. Никогда не мог ничего узнать. Мне оставалось сделать только одно... я это и сделал, как оно следовало...
-- Что сделал?
-- Набил морду моему отцу... Ну, конечно, он не хотел мне сказать, куда их запрятали, мою жену и моего мальчугана. Он мне все-таки ничего не сказал, несмотря на то, что получил пару пощечин... он меня только угостил своим проклятием на дорогу. Вы видите, командир, с этим ничего не поделаешь... И вы чувствуете, каково мне... Ах! клянусь Богом! австрийские снаряды будут желанными гостями! я их с радостью встречу.
Так! жена и сын без вести пропали, вот так положение! Невиданное дело в обычном быту. Как ни странна эта история, она кажется от этого лишь более правдоподобною. Я знаю нормандские семьи и знаю; каким недопустимо неравным браком кажется в их глазах союз парня, имеющего деньги, с девушкой, у которой их нет... А все-таки они верно были славной парочкой, этот грубый матрос атлетического сложения, кудрявый как баран, и под руку с ним его работница с фермы, "скромная и красивая"...
Я раздумываю:
-- Послушай, малый!.. Не могут же они все-таки скрывать их от тебя до скончания века, твою курочку и твоего цыпленка... Когда тебе исполнится 25 лет и когда ты получишь разрешение жениться...
Он опять пожимает плечами, -- по-прежнему весьма почтительно, -- но теперь, я это чувствую, скорее устало, нежели возмущенно:
-- Разрешение жениться, вы говорите? А на что оно мне? Ведь я вам говорю, что они удалили их из нашей стороны, мою бабу и мальчишку... Разрешение жениться, зачем оно тогда? Жениться на женщине, которую не знаешь, где и искать-то...