Он умолкает, я тоже молчу. Отвечать нечего: он прав. Однако через минуту он вновь начинает говорить, чтобы лучше мне объяснить:
-- Ну, командир, слушайте меня хорошенько: девушка-мать это неважная штука, не правда ли? Все на таких глядят сверху вниз... Нужно однако и ее малютке кушать каждый день, нужно и ей самой иной раз покушать!.. У моей курочки, как вы говорите, ничего не было... наверное, мои старики воспользовались этим и сунули ей что-нибудь в руку... они верно дали ей денег под условием, чтобы она ушла и унесла своего ребенка и ничего не говорила, никогда, ничего, чтобы она мне не писала также никогда, и делу конец! Если это так, то что же я, по-вашему, тут могу поделать. Невозможно! Тут был бы нужен человек, выше меня стоящий... человек, так сказать, вроде вас...
Миноносец No 624 вероятно попал на какую-то подводную зыбь и начал "болтаться" неизвестно почему. В результате -- несколько самых незначительных уклонений от курса, на какие-нибудь 2--3 деления. Амлэн, ругаясь, не перестает однако выправлять курс с математической точностью. Конечно, его сердце далеко отсюда в это время, но его тело, его инстинкт и весь его разум не покидали мостика ни на одну секунду. Он хорошо несет свой крест, этот Амлэн (Гискар), гордо, без хвастовства! И меня охватывает таинственное волнение перед этим человеком, который страдает, как должно страдать...
-- Неужели тебя это так мучает?
Я говорю почти шепотом. Он в ответ только кивает головой, но этот кивок говорит многое.
-- Потому что, знаешь, если это тебя действительно так мучает, и если мы вернемся с войны... если мы возвратимся домой... ты в свою Нормандию, да! и я с тобою, здравыми и невредимыми... я сразу начну их для тебя разыскивать, твоего мальчугана и твою женушку... и может быть я их тебе найду, почем знать?
Он сразу поднимает голову:
-- Командир!.. Вы, вы бы это сделали?
Да? "Это"? Это однако не так уж необыкновенно... Какой человек не сделал бы этого, человек вроде меня, когда дело касается человека вроде Амлэна?..
А он все бормочет: