Он молчал, он слушал и, мне кажется, он пожал плечом, раньше, чем ответить:
-- Как! Этого?.. И меня стали бы упрекать за то, что я его убил, его?.. Невозможно: здесь справедливы!..
Он опять слушал. И довольно отчетливо ответил:
-- Конечно, я не имел права его убивать... но если бы люди всегда делали только то, на что имеют право, с такими вещами в этом мире недалеко бы уехали... Я не имел права, но я был обязан. Я сейчас объясню: был некто... некто, находящийся здесь, рядом... Ну, хорошо, вот я и не знаю теперь, что такое говорю... Здесь рядом никого нет! Здесь только те, которые стоят по правую сторону, те, которые стоят по левую... Нет! Был некто... некто, который умер, потом... умер раньше меня... и его положили в госпитале на постель, рядом со мною... вот почему... Одним словом, тот человек, это был хороший человек... очень хороший... Например: за минуту до того он мне обещал, он, которого это совсем не касалось, который меня почти совсем не знал, помочь мне отыскать мою жену и мальчика... Видишь, хороший человек и справедливый... справедливый, это еще лучше, чем хороший. Так, был справедливый человек, и этому человеку плевали в рожу... и он это видел. Он хорошо знал все, что ему нужно было знать, слишком хорошо даже знал... Он ничего не говорил. Ничего, потому что гордые люди никогда не должны ничего говорить. Они смотрят, не правда ли, плюют и уходят! Но я, я, который также знал, я, который также видел, разве мог я перенести то, что переносил он? В нем это было гордостью; во мне это было бы низостью? И вот, когда я увидел другого, который его оскорблял, и когда я увидел, как он сжимает кулаки и отходит в сторону, потому что дело было перед неприятелем, а он был командиром, когда я это увидел, я взял мой пистолет, прицелился, старательно прицелился, выстрелил, и другой упал, убитый наповал. Его звали Арель. -- Да, да. Это я его убил, Ареля. -- Я не раскаиваюсь.
Начиная с первого слова, первого ответа, голос вопрошаемого звучал ясно, без сожаления, без страха.
Наступило последнее молчание, которое мне показалось тяжелым, как гробовая плита. Может быть, судья произносил приговор.
И затем Амлэн заговорил в последний раз: он сказал тоном крайнего изумления:
-- Как так? Значит он будет меня судить?.. О, я согласен! Потому что это справедливый человек... только он... Как же это можеть быть?..
Фраза сразу оборвалась. И все было кончено.