Я, говорит, с-под Москвы, всю войну под звездою красной воюю, а вы из рук в руки. Тут один вышел и все рассказал. Не из рук, говорит, мы в руки, из мук в муки. Ты, говорит, разве своей стране воин? Да ты, говорит, и войны-то не видывал. А мы вот как: немцы на нас сели -- сброшено; атаманы разврату учили -- скинуто; добровольцы нас в навоз головою -- скончено; а если ты, товарищ, нас изменой попрекать вздумаешь,-- и товарищу тютю дадено будет.
Вот идем мы, идем сколько-то тысяч верст -- и ни одного дома крестьянского в целых не видим: кто подбит, кто летает, кто и следу не кинул, а старое со слез слепнет.
На той войне я все дом поминал. Дом да семейство. Теперь же и дому-то почти не осталося, семейство развеяло,-- кто на каком свете, неизвестно. Я теперь вольный, вперед гляжу.
Мне дома не усидеть. Пошло дело к тому -- либо тебе жить, либо ему. Такого сиднем не добиться.
Бывало, с войны приедешь -- всего слезьми умоют, сластями угобзя т [99]. А теперь никакой нам радости. За вами, говорят, война на нас навалилась,-- и ружья, и пушки, да и немцы показалися.
Вернулся я в место, встретили меня родители сурово. Ждали, говорят, бажали [100] миру, а вы с войны ушли да здесь войной балуетесь, а хозяйство как?..
Признаюсь я тебе не по-крестьянски, пока времени не видно, я и земли не хочу. Вся наша будет -- тогда людям заживется.
От нас дома нос воротят с того, что вперед им не видать, от темноты. А умаяны сильно, вот и бурчит деревня.
Гнезда поразорили -- новые совьем. Деток пораскидали -- новых выведем. Только бы воли из рук не отдать,-- всё приложится.
Уж если невесть за что мы ту войну веки-веченские терпели, так уж за самую жизнь стойко теперь своюем.