Нас цветами не встречают. В городе народ торговый, тот нас не жалует. Зато деревня, если она целая, словно детей приветит. Конечно, разоренная деревня над всеми расправу чинит.
Входим стережася, бабенка нас чем же встречает? Кланяется низко, хлеб у ней в руках, нам передает, слезы на хлеб сеет. Говорит: "Идить-идить, соколики, до моей хаты. Воронье летало, на моей хате отдыхало,-- так кровных своих последним добром оделю".
Тоже бывает, что рады нам. Да на таком рады, что войдем вовремя, мучителей каких-нито из деревни выбьем. Так деревня-то только что болячки да раны свои зализывает. Не до баловства, кужéнек [111] не напечешь, хлеба-соли не вынесешь. Понимать нужно.
Я с оглядкою мешок общупал -- человек вкоченелый! Ох ты, думаю, пропал я в той хатке, пропал с потрохами. Почал прицепляться, чтобы втечь. Как доглядел хозяин мои руки на мешке и говорит: "Не бойся,-- говорит,-- сынок: то ихний, не наш, в нашей деревне отличают".
Кому как. В том месте для нас кров и снедь, а врагу -- кровь да смерть. Понимало-то место, кто свой, а кто ихний.
Пошли детки своим путем, нелегким, надобным. Накройте поле полою до поры. Придет время -- выпашем, высеем и жатвы дождемся.
Хорошо живете, говорит, с вас побольше. А тут побольше ли, поменьше ли -- своего куска всякому жаль.
Как продразверстка идет, все печи топят, последнюю животину переводят, на год нажирают, топоры острят, косы точат на нас.
У нас, как продразверстка, только и сыты бывали. То всё прячут, до полного голода, а тут в один день на год жрут, только бы не отдать.
Ненавижу деревенскую жизнь. Бьют миром, живут же как пауки, ничем не поделятся. Грязь свою берегут.