* * *
Вскоре после этой встречи, в ненастный осенний день, я узнал поразившую меня весть о смерти Майкова. Я поспешил на его квартиру.
В той самой зале, где в первый раз я был принят поэтом, стоял его гроб, заваленный цветами и венками; толклись, приходили и уходили люди, и паркет был весь исслежен промокшей и грязной обувью.
Монашенка монотонно читала у гроба, и странно и жутко было видеть это совсем высохшее лицо, с большой белой бородой, со скрещенными на груди костлявыми, посиневшими пальцами. Больше эта рука ничего не напишет. Из этого плотно сомкнутого рта не вырвутся вдохновенные слова.
Умер.
Это слово как-то глухо отдалось не только в сердце, но и во всем моем теле. Умер.
Не помню, как я вышел ка улицу. День был мутно-желтый и грязный и, вдруг, тяжелая печаль как-то сразу отхлынула: тот Майков, который лежал в гробу, это был чужой. А свой, родной, он не умер, он жив, покуда жива поэзия, покуда живо человеческое сердце, ищущее светлых откровений в творческих созданиях поэзии.
На другой день я шел за его гробом вместе с толпой, в которой почему-то особенно памятен мне был В. Г. Короленко. Может быть, потому, что этот писатель был из другого мира и присутствие его среди очень немногих писателей, явившихся отдать последний долг великому почившему поэту, было особенно заметно и ценно.
Помню, в стихотворении моем, прочтенном над могилой Майкова, у меня сказалась именно эта вера в то, что Майков не умер, что,
Уходя совсем из мира,