Чтобы закончить свои воспоминания о Майкове, расскажу еще один характерный эпизод. Я принес Майкову отрывки из поэмы Эдвина Арнольда "Свет Азии". Тогда я с увлечением переводил эту поэму.
-- Не люблю английских поэтов, -- отмахнулся Майков. -- Ни Байрона, ни Шелли, никого из них не люблю. Шекспир! Ну, это был сверхчеловек, сверхгений. Впрочем, -- сознался А. Н., -- я английских поэтов читал только в переводах. Английский язык знаю совсем плохо. Но как-то англичане не представляются мне поэтическим народом; они больше по части машин, да торговли. Вот итальянцы -- совсем другое дело. Я всю жизнь свою мечтал перевести "Божественную комедию". И прозаики у англичан не очень мне нравятся. Диккенс. Но разве можно его сравнить с Толстым?
Мы стали беседовать о только что вышедшем тогда произведении Толстого "Хозяин и работник".
Прислуга доложила о приходе Григоровича. И вслед за ней, не дожидаясь ответа, появилась высокая, красивая фигура старика, очень напомнившая мне портрет Тургенева. Он вошел со словами, обращенными к Майкову:
-- Ну, ты, конечно, Аполлон Николаевич, читал "Хозяин и работник" нашего Льва?
-- Мы о нем только сейчас беседовали, -- знакомя меня с Григоровичем, ответил Майков.
-- Чудная вещь, что и говорить, -- продолжал Григорович, усаживаясь в кресло, -- хотя куда слабее "Метели". Та картиннее. Чудная вещь. Только откуда он взял такого хозяина? Видел я этих кулаков у себя в деревне, да и все эти московские кряжи... -- он назвал несколько фамилий московских богатых купцов, -- все это оттуда. Их ничем не прошибешь, а тут на-ка -- самоотверженность такая!..
-- А я на это так смотрю, -- ответил Майков. -- Толстовский хозяин такой же мужик, русский мужик. Русский мужик всегда способен на самоотверженность. Деньги на время, как броня, оковали его сердце, но близость смерти расплавила эту броню, и русский мужик проявился во всей своей силе и правде.
Григорович вскочил с кресла.
-- А ведь это верно. Это ты хорошо сказал, Аполлон Николаевич.