И в плавном шествии гармонии широкой
Я ночи, сыплющей звездами, слышу ход.
Все, днем незримое, таинственно встает
В сияньи месяца, при запахе фиалок,
В волшебных образах каких-то чудных грез,
То фей порхающих, то плещущих русалок,
Вкруг остановленных на мельнице колес.
-- Впрочем, те, кто навинчивает себя на гражданские мотивы, поступают не лучше декадентов, -- раздражительно заметил Майков. -- Вот я расскажу вам про одну сцену у Белинского. Собрались как-то у него поиграть в карты -- Гончаров, Станкевич, еще кто-то. Дело было зимой. Я пришел к Белинскому довольно поздно. Озяб я дорогой и потому встал у камина -- греюсь и слушаю, что говорит Белинский. Говорил он по обыкновению страстно, увлекательно, с нервной жестикуляцией, говорил о том, что русские писатели должны чаще затрагивать в своих произведениях гражданские мотивы. Такая уж была эпоха! Все побросали карты, слушают его. Вдруг Белинский закашлялся, встал из-за стола, согнувшись, подошел к камину. Приступ кашля продолжался долго, и все печально и тяжело молчали. Наконец, Белинский еще ниже наклонился к камину, чтобы плюнуть в него, и заметил мои ноги на каминной решетке. С них он перевел глаза на мое лицо, схватил меня за плечи и тряся, и задыхаясь, также пылко прошептал, сверкая глазами:
-- А ты не слушай того, что я говорил. Ты не для этого. "Дорогой свободной иди, куда влечет тебя свободный ум".
Растроганный этим воспоминанием, Майков замолчал, старчески шевеля губами, снял очки и заморгал глазами. В этих глазах заблестели слезы.