При свирепом ветре на вахте невозможно было стоять. Снег таял, но ветер леденил и гудел в снастях, как в струнах огромного плавучего инструмента.
Огни на мачтах чертили в сумраке невероятные узоры. Было что-то донельзя мрачное и таинственное в этих беспрерывных размахах и качаниях парохода под безнадежным низким небом.
Он то совсем ложился на бок, как усталый верблюд, то через силу поднимался, гудя и скрипя и стеная, взбирался на высокую волну и вдруг стремительно свергался оттуда вниз, зарываясь носом в воду так, что корма поднималась и винт вертелся в воздухе. Крен доходил до 44 градусов.
-- Нет, это что! -- прервал старшего механика, только что рассказывавшего страшную историю, капитан, не терпевший, чтобы в его присутствии рассказывали что-нибудь такое, чего с ним не случалось.
-- Вот у нас на "Георгии" была история, так история...
-- Расскажите, пожалуйста...
-- Да что рассказывать. Разве в рассказе это передашь?.. Зерно передвинулось во время крена. Пароход лег, как камбала, на бок, ни тпру, ни ну... Прямо, молись Богу и умирай.
Дверь с шумом отворилась. Он развел руками и хотел продолжать, но вестовой, едва удерживаясь на ногах, доложил:
-- Второй помощник просить капитана на мостик.
Опять, значит, случилось что-нибудь важное. Капитан плюнул с досадой и, так и не досказав своей истории, вышел.