Все подняли головы, но ничего не было видно, кроме месяца и звезд, и это сообщало особое очарование ночным голосам диких птиц. Звуки их падали в сумрак и на землю, придавая всем чувствам и мыслям невыразимо сладостный, сказочный подъем.
Сева уже начал было несколько примиряться с ней за ее молчание, служившее как бы выражением уважения к этой великой ночи, когда она вдруг, неожиданно спросила:
-- А что, тут нет разбойников?
-- Разбойников? -- удивился старший брат, -- по-видимому так же, как и Сева, внутренне оскорбленный этим вопросом и принужденно рассмеялся. -- Слышишь, Сева, Эмма Федоровна боится, как бы ее не убили здесь, в нашей степи.
Сева ничего не ответил. Но она по-своему поспешила загладить свою оплошность.
-- О, нет. Я не сомневаюсь ни на минуту, что если бы и напали на нас разбойники, -- вы бы защитили меня. Но мой багаж, который идет за нами...
-- Не беспокойтесь, и багаж будет в целости, -- ответил он, и неестественным голосом, точно ободряя самого себя, воскликнул: -- Ну, вот мы и дома.
Было ясно, что он сам чувствует себя не совсем ловко.
Залаяли собаки. Семен протяжно свистнул, -- лай сменился радостным визгом.
-- Ах, ах! -- заволновалась гостья. -- Это чудесно. Я не видала ничего подобного.