Сева стоял на крыльце и тяжело дышал.
Легкая белая борзая "Пурга" бесшумно подошла к нему и прижалась к ногам упругим сухопарым боком и, вытянув длинную тонкую морду, замерла.
Сева машинально погладил ее: она не шевельнулась. Он думал о том, как покойная любила эту собаку, и собака как-то особенно шла к ней. Они вместе всегда Севе напоминали старинную картину, которую он где-то когда-то видел. Может быть, в раннем детстве, когда путешествовал с матерью за границей.
Зачем у него теперь нет никого, к кому бы он мог пойти сейчас и рассказать все, что так томит и мучит... Рассказать все? Нет, всего он бы не мог рассказать и не сумел.
Ночь взглянула на него далекими чужими глазами, дохнула в лицо влажным сумраком.
Он всем чужой. Был брат, -- он как будто похоронил его. Что теперь делать? Умереть? Убить ее? Убежать отсюда?
Послышались шаги: это шел Вячеслав. Сева хотел уйти спрятаться в степь, но собака, как стальная, стояла на пути. Он весь сжался, ушел в себя и стиснул зубы, точно ждал нападения, даже удара.
Брат подошел почти вплоть к нему, так что слышно было, как он сопел носом, и ясно ощущался запах вина.
-- Вот что, Всеволод, -- заговорил он, не раскрывая рта, -- это ты оставь.
Сева молчал.