Тот перевел дух и заговорил сдержаннее, даже мягче.
-- Ты уже не мальчик... не ребенок, хотел я сказать. Стало быть, пускаться с тобою в объяснения я не стану. Понимаешь?
Сева хотел кротко возразить брату; напомнить ему о его покойной жене, растрогать его. Он уже мысленно мирился с ним, оба они даже плакали, а Эмму на другой день отправляли обратно. Но слова не шли на язык.
Тогда Всеволод заговорил, все более и более распаляясь от своих же слов:
-- Это никого не касается, кроме меня, и, если я привез ее сюда, значит, у меня были причины... основания. Она -- артистка! -- с неестественным ударением произнес он, -- и я заставлю ее уважать. -- Да, артистка, своим трудом зарабатывающая себе хлеб.
Но тут же он впал в раздражение на себя за то, что унизился до этой фальши перед младшим братом, перед мальчиком, который не вправе судить и осуждать его.
-- Наконец, кто бы она ни была, никто не смеет относиться к ней дурно.
Тогда искусственно кроткое состояние покинуло Севу, и он заговорил совсем так же, как брат, но с мальчишеской запальчивостью:
-- А я буду относиться к ней так. А я буду, буду. Да, да, да...
Слов у него не хватило. Он почти задыхался от волнения, но, чтобы не дать брату перебить себя, выпалил первое, что пришло ему на ум: