Больше, чем к ней, он начинал чувствовать отвращение к самому себе. Бессильно и безвольно рыдающее раскаяние билось внутри и требовало исхода.
На этот раз он долго противился ее желаниям. Она ласкалась к нему, как кошка, и присасывалась к его губам с длительными, впивающимися в кровь поцелуями, возбуждавшими еще большее ожесточение и упорство, вместе с иссушающей жадностью страсти.
Открывая глаза, он видел нежное пламя свечи и мутный, начинающийся рассвет, укоряющий и безмолвный, кроткий, как та, которую он так низко предал в эту ночь.
Его упорство все более раздражало ее.
-- Ты меня не любишь... Не хочешь больше любить, – бессмысленно повторяла она одни и те же слова. -- Не хочешь больше любить... больше любить... лю-бить...
Он снова закрыл глаза и упал на жаркую зыбкую волну, в которой терялось все его существо. Жадное ожесточение овладевало им безудержными приливами.
Руки так сильно начали сжимать ее, что она вскрикивала, вдавливая головой подушку с напрягшейся шеей, все же нежно белой посреди золотистых волос.
Эта шея возбуждала в нем желание впиться в нее зубами. Лишь только он ее коснулся, она сделала судорожное движение всем телом, но все еще не понимала настоящего, и боль только сильнее разжигала ее страсть.
Он страшно испугался, что она вырвется, и стиснул ее еще сильнее, и шеей своей прижал ее шею к подушке.
Она забилась. Подушка от ее движения закрыла ей половину лица: подбородок, рот.