Помимо этого и все извне вызывало сочувствие и участие к ней. Была уже глубокая осень, и на всем вокруг лежала такая печать запустения и покинутости, что становилось жаль не только человека, но и каждый куст, каждое дерево, мелькавшие по пути уже полуоблетевшими черными ветками.
Серое небо; серые обнаженные дали; заколоченные дачи, как будто замкнувшие в себе глухую печаль одиночества, -- все это как-то особенно осмысливало ее слезы и придавало значительность ее горю.
Старая женщина продолжала плакать, не обращая на меня никакого внимания и иногда только повторяя слова, в которых я напрасно старался найти какое-нибудь объяснение или намек.
-- Ах, Господи, Господи, как же теперь?.. Что же это будет? Как я вернусь к нему без них!
И, прежде чем я обратился к ней, она, как будто только тут вновь заметив меня, воскликнула:
-- Как вы думаете, найдут ли? Ведь город так велик!
Первая мысль, мелькнувшая у меня при этом: она потеряла детей, быть может, маленьких внучек, которые отбились от нее в толпе, или убежали из лавки, в то время, как она принимала один из свертков, бывших с нею. Я не мог сказать ей ничего более, кроме тех общих слов, что говорятся в подобных случаях.
-- Успокойтесь, не надо предаваться отчаянию. Раньше, чем...
Но она перебила меня:
-- Ах, нет! Ах, нет, вы не знаете... это может убить его. Если бы я их потеряла, тут все-таки больше было бы надежды, что они вернутся; но они наверное украдены.