За решетчатой деревянной оградой из-за полуоблетевших, расцвеченных осенью деревьев, краснели вылинявшие черепицы крыши и закоптелая труба. Это и был их одинокий домик, и там слепой старик, в чистеньких, уютных комнатах, ожидал свою старую подругу с часами, о которых тосковал, как о живой и близкой душе.
Всей силой своей души в эту минуту я желал, чтобы вернулись к ним эти старые, живые часы. А сейчас, сумеет ли она обмануть его? Не уловит ли он в ее голосе, которому она так готовится придать необходимую твердость и спокойствие, терзающее ее горе, и не изменит ли ей самой этот голос, который, наверное, не произнес перед ним за много лет ни одного слова лжи.
Моя мысль шла за нею к маленькой калитке сада. Сухой ветер, порывами дувший навстречу, развевал ленты ее шляпы и шевелил мягкие, как вата, белые волосы. Иногда он подхватывал опавшие на дорогу вялые листья и бросал их ей под ноги, а потом поднимал и кружил вместе с пылью и дачным осенним сором.
Тусклыми, холодными глазами, безучастными, как судьба, провожал ее серый день и нельзя было по этому тусклому взгляду понять -- утро ли сейчас, или около заката.
И этот взгляд серого дня напоминал взгляд слепого.
Поезд свистнул, тронулся, я еще раз увидел старую спину в старом пальто и путавшиеся от ветра юбки.
Но мысль моя не покидала ее: с глубокой тоской она следовала за нею в этот домик, откуда судьба вырывала всякий намек на светлую и тихую радость.
Поезд приближал меня к моему собственному жилищу.
Вот сейчас навстречу выбежит мой мальчик, приветствуя меня своим нежным, веселым голоском.
У меня вздрогнуло от радости сердце, но глаза как-то поневоле, точно за прощением, в последний раз обратились туда, где догорала в двух старых сердцах безрадостная жизнь.