Собака, узнавшая своего человека, вытянув голову, подошла к нему из темноты и стала тереться около ног. В прикосновении ее мягкого, дрожавшего тела ему также чувствовалось что-то неприятное, похожее на эту ночь, туман и вой.
В щель окна, с правой стороны, наружу пробивался, как золотая стрела, свет.
Надо было приступать. Казалось, этого ждал не только он сам, но и вся эта ночь. Оттого она была удушающе тиха, до того тиха, что ворчанье моря казалось порождением этой тишины и липкого молчаливого тумана.
Хозяин мог уснуть, и тогда его труднее будет вызвать.
Парень почему-то весь подался вперед, с бьющимся сердцем, разинутым ртом, и сразу почувствовал, как что-то похожее на эту ночь вошло в него и залило все тело, и сделало кровь черной, тяжелой и холодной, как чугун.
Он диким, животным прыжком рванулся вперед, испугав этим движением, самого себя и собаку, которая пронзительно тявкнула и бросилась от него.
-- Взы! Взы! -- натравливал он ее на кого-то, как будто в самом деле видел перед собою врага.
Собака залаяла громче; ей ответила другая, и ночь наполнилась лихорадочной тревогой, заставлявшей дрожать самый туман.
-- Ефим! -- послышался крик из сеней. -- Что такое?
Тот заметался по двору, крича вне себя: