Ишь, об винтовке вспомнил. Это заронило в него тревогу. Нечего тянуть, подумал он.
Но то, что представлялось ему самым простым, теперь стало собираться в большую, черную тучу, застилавшую все просветы.
Остановившись среди кухни, он тупо посмотрел на винтовку. Ничего не было проще, как взять эту винтовку, пойти сейчас же туда и всадить в него пулю. Одной будет мало -- другую. Но останавливали два обстоятельства: одно, -- это, что там могут быть следы крови, их придется счищать, выскребать... это бы еще не беда, -- смущало другое: там, в переднем углу висела икона.
Она вся потускнела, стерлась; нельзя было разобрать ничего, кроме едва-едва проступавших глаз, но все-таки для него это был -- Бог. То смутное, загадочное и страшное, что представлялось ему особенно тогда, когда он брал в руки книгу и выводил слово Бог из печатных букв.
Работник никогда не видел своего барина молившимся -- значит, в Бога тот не верил. К чему же было держать эту икону и читать книгу, написанную для верующих? Надо выманить его наружу, как зверя из берлоги. Но это сделать надо хитро, чтобы тот не догадался.
Взяв винтовку, он в одной рубахе и жилетке вышел наружу.
Было холодно, темно и сыро. На море стоял туман, и шум моря казался тяжелым, сдавленным, точно не волны гудели и разбивались у берега, а ворчало и гудело что-то внутри моря.
Издалека донеслось завывание парохода, окликавшего в тумане пустыню, и это завывание было похоже на стенание большого, насмерть раненого, потерявшегося зверя.
В ответ на это завыла собака и парень подумал: чует.
Ему стало немного жутко, но не оттого, что он надумал сделать, а от этого воя, ночи и тумана, тянувшегося уже с моря на берег и прилипавшего к телу, как что-то живое и едкое.