Ему показалось, выстрелы прозвучали с такой страшной силой, что содрогнулась земля и вся эта ночь, а море испуганно замерло и как будто провалилось в пустоту, образовавшуюся тут же около скал.
Но потом сразу все умолкло, точно эта ночь проглотила даже самое эхо звуков. Он уже не слышал, как все еще бежавшая после выстрела впереди фигура, вытянув руки, как мешок упала на землю.
Весь дрожа мелкой суставчатой дрожью, но не от страха, а от страшного возбуждения, убийца стоял не шевелясь, глядя на простертое в двух шагах от него неподвижное, черное тело. Он все еще не верил себе, не верил тому, что тело сейчас не поднимется и он не услышит хриплого повелительного голоса. Что-то зашевелилось там. Он трусливо попятился. Нет, это собака. Она завыла. За стенкой ответила воем другая.
Динка, -- подумал он. Этот вой не только не возбудил в нем страха, а, наоборот, успокоил его: Воют, значит, мертвый.
Дымок от выстрелов, смутно колеблясь, белел и расползался в темноте. Может быть, туман? Нет, пахло порохом. Тело чернело впереди, загораживая проход.
Убийца двинулся к нему, напрягая в темноте зрение, чтобы издали убедиться, -- нет ли признаков жизни.
Несмотря на темноту, он теперь видел, как кошка, и различал не только черты лица, но и открытые глаза, и ощерившийся рот, из уголка которого как будто выползало что-то черное и живое: это была кровь.
Собака, наклонившись, перестала выть и лизала кровь. Но Динка все еще выла за стеной. Две другие собаки также отзывались воем в своей землянке.
Он был убит насмерть. И убийца, оттолкнув собаку, с любопытством наклонился над ним, чтобы еще более убедиться, что тот мертв.
Он был доволен сделанным и, несмотря на все еще бившую его дрожь, внутри себя чувствовал тяжелый мир успокоения.