В начало бе слово, и слово бе к Богу, и Бог бе слово.

Завыли и другие три собаки.

Опять при слове Бог он посмотрел в передний угол, но посмотрел уже не так, как прежде с любопытством и жутким проникновением, а с напускной дерзостью, вызывающе.

На черной доске ничего нельзя было разобрать, но никогда еще он не чувствовал на себе так ясно выражение этих строгих, непостижимых глаз, как теперь.

Взгляд их касался его сердца, растравлял его и как будто обволакивал туманом ужаса.

Ночь и тишина принесли с собой какую-то новую тревогу, отзывавшуюся странными шорохами и дрожью теней в углах.

В этой тишине поселилась чья-то пугливая и тоскующая душа, которая все оживляла: оттого так раздраженно скалили зубы звериные морды и так выразительно знакомо смотрели их стеклянные, вставные глаза.

Он решил поскорее со всем развязаться и уехать подальше.

Сначала собачий вой доносился издали, но вот у окна зашуршало, и послышался вой тут же, совсем близко.

Это Таска от дверей подошла к окну, завывая разными тонами.