Крик какой-то ночной птицы заставил его открыть глаза и сразу вобрать в себя целую волну воздуха. Он удивился, что не заметил, как настала ночь; закрыв снова на минуту глаза, потянулся, так что слегка хрустнули суставы, и, когда открыл их, прямо над собою заметил две звезды, трепетавшие ласковым и кротким сиянием; от этого они казались летящими, да и он сам, как будто вместе с землей, несся куда-то с плавной стремительностью, так что начинала кружиться голова.
Он поднялся на ноги, потянулся еще раз и стал стряхивать с себя приставшую к нему во время лежанья в яме сыроватую землю.
Тело его быстро остыло; натянул на себя куртку и, свистнув собаку, пошел домой. По дороге захватил охапку хвороста, в продолжение всего лета заготовлявшегося на целую зиму, и вошел в хижину.
В просторных сенях с земляным полом и окошечком, выходившим прямо на море, в углу на куче соломы, покрытой тряпьем, лежала недавно ощенившаяся легавая собака; у живота ее копошились маленькие слабые щенята. При виде вошедшего, собака приподняла морду.
-- Ну, ну, лежи, лежи, Динка, -- снисходительно-ласково успокоил он ее и притворил за собою дверь.
В сенях совсем стало темно и тихо, точно вместе со стуком двери прервалась всякая связь с внешним миром, и даже шум моря, глухо доносившийся в эти стены, казался порождением самой тишины.
Оконце чуть-чуть синело в темноте, но сквозь него внутрь не проливалось никакого света.
Парень поставил в угол лопату, стукнул ногами о земляной пол, чтобы отряхнуть с сапог приставшую глину, и отворил дверь направо, в кухню.
Здесь было тоже полутемно. Он бросил около печки хворост, зажег жестяную лампочку и, наломав хворосту, развел огонь, чтобы сварить себе ужин.
Когда хворост, ежась, затрещал, он поставил на него котелок с водой и рыбой, полученной от рыбаков в обмен на порох, припустил туда крупы, соли, а сам пошел на половину барина. Там чиркнул спичкой; вздувшееся пламя осветило небольшую низкую комнату, всю увешанную оружием и шкурами зверей, -- оскаленные морды их щерились со стен, углов и пола, устланного большой шкурой медведя; направо от входа тянулись широкие нары, также покрытые пушистым мехом: постель хозяина. Кроме простого деревянного стола и стула, в комнате не было никакой мебели.