Ему бы надо поддержать славную девушку или, по крайней мере, ответить что-нибудь на этот раз своим настоящим голосом на ее извинение; но подходящие слова приходят ему на ум уже тогда, когда она снова уселась на своей скамейке и снова ощипывает черешни, на этот раз не так проворно и как бы смакуя их.
Поезд сначала медленно движется. Последнее искушение: рядом с его окном бежит другая девочка с черешнями и протягивает их, умоляя купить.
Станция как бы убегает назад. Сейчас конец платформы. Его охватывает лихорадочная мысль: схватить протянутую ветку, а затем сделать вид, как будто лезешь за деньгами, не успеваешь отдать их за черешни и как будто бросаешь их на ходу девочке.
За шумом поезда, ее криков все равно не будет слышно.
И он, наверное, свершил бы это преступление, если бы не соседка. Ему кажется, что она догадывается даже об этой бесчестной мысли его.
Он с хмуро-небрежным видом, но с душой, полной зависти, огорчения и почти отчаяния отворачивается от окна... В последний раз мелькает ветка черешни и слышится детский голос. Затем стук поезда становится все быстрее, и опять перед глазами несутся в вихре вальса деревья, хутора, поле...
* * *
Но теперь в вагоне больше оживления. Черешни освежили всех, даже черную, сухую особу, боявшуюся растаять.
Слышно со всех сторон, как едят черешни, глотая их нежный сок и выбрасывая косточки... Запах черешневых листьев и сока мучительно дразнит обоняние и вкус, вызывая у бедного семинариста еще более нестерпимое ощущение жажды, раздражаемой липкою слюною, требующею именно черешен, ничего в мире, кроме черешен!
-- Ах, какая прелесть! -- слышит он при этом чью-то восторженную похвалу черешням.