Чиновник проснулся; стучали колеса вагона, но и в стуке на этот раз ему слышалась насмешка сна. Конечно, он тотчас же объяснил себе это неприятное сновидение тяжестью в желудке от съеденного борща. И в голове была легкая муть, которая мешала заснуть ему снова. Чуть ли не в первый раз после выезда из Петербурга он вспомнил о новых модных пилюлях, который так покорно глотал прежде, и с трудом разыскал их в чемодане, куда на всякий случай их уложила его матушка.
Утром, на полпути от Петербурга, чиновник уже ощутил и легкое покалывание в пальцах. Это было, конечно, вполне объяснимо: серенький денек даже сквозь окна дышал сыростью и, как будто, понятия не имел о том легком, ярком солнце, что обогрело и ободрило его на юге.
От земли здесь также шел пар, но это был не тот легкий, душистый пар, как там, и чем дальше, тем тяжелее и сырее становился воздух, серее и глуше замыкались дали.
Пилюль не хватило, да они и не помогали ему; разумеется, они потеряли свою свежесть и силу. В аптечках на станциях ничего подобного достать было нельзя, и чиновник еще более убеждался, насколько необходимо его присутствие там, откуда порядок должен расходиться по всей стране.
В Петербург он должен был приехать к ночи; но уже с самого начала этого дня он испытывал все усиливающееся недомогание, которое раздражало его и повергало в недоумение. Он винил в этом нездоровье те легкие неприятности и неурядицы, которых не замечал, когда ехал из Петербурга.
Теперь они раздражали его и порою вызывали гнев. На одной из станций потребовалась даже жалобная книга. Ради нее пришлось выйти из вагона, но это был уже последний его выход.
Серое, закоптелое небо, скучные, грязные деревья без признака зелени, -- все это, как будто, не только ожило за истекшие дни, а, наоборот, еще более помертвело и насупилось.
Он замкнулся в купе, чтобы не видеть ни этой природы, ни людей, как будто тащивших за собой всю эту муть, сырость и убожество.
Перед окном, вместо широких полей, стояли колкие стены хвои, ржавых и заплесневелых, как люди, вышедшие из болота, дышавшего издали знакомым петербургским дыханием.
Он вытягивался на диване, подкладывал под себя подушки, чтобы отдохнуть, но тело наливалось этой мутной сыростью и во рту ощущался такой вкус, точно он съел кусок этой мути.