"Куда я еду? Зачем?" -- спрашивал он себя.
И, если бы не стыд перед лакеем, хлопотавшим о том, как удобнее устроить барина в купе, он бы, наверное, вернулся домой.
Но стыд и слабость лишали его энергии.
Он механически распорядился послать телеграмму в родное гнездо и, совершенно обессиленный непривычными движениями и суетой, задыхаясь от усталости, расположился в купе.
Перед глазами еще мелькали обрывки последних впечатлений: министр, сыщики, пассажиры, канцелярии и вокзальный зал, а в ушах дребезжал, покрываемый унылыми звуками колокола, столичный шум.
Среди нелепых клочьев жизни почему-то особенно противно вспоминалась красная фабричная труба, с черным клоком дыма, падавшим из нее в тяжелую слякоть воздуха. И хотелось поскорее уйти от этого куда-нибудь, забыться.
Но когда поезд тронулся, ему, помимо нездоровья, чувствовалось не по себе; точно он изменял своему долгу. Однако, наперекор всем этим чувствам, ласково и успокоительно позванивало смутное сознание освобождения.
Полутемный, грязный перрон уплывал с серыми, вокзальными стенами, с серыми, скучными людьми, которые как будто создали и этот серый липкий воздух, и похоронный звон, и черный клок дыма, развевавшийся как обрывок траурного знамени над промокшим и прогнившим городом.
От мелькания перед окном закружилась голова; но было приятно, когда кончились стены и пошли взрытые пустыри, с голыми, укоризненно торчавшими деревьями, с темными полосами лесов на горизонте, с грязными извивающимися по талому снегу дорогами.
Опять стукнул в голову вопрос: куда и зачем он едет? Но теперь этот вопрос уже не пугал, а что-то обещал впереди, и было почти приятно вытянуться на диване и отдаться во власть бессилия и покоя.