Он задремал, и когда очнулся, Петербург был далеко, и печальный весенний серый вечер глядел с пустых обнаженных полей глубоким, тусклым взглядом, как далекое прошлое.
IV.
Это была первая ночь, которую он провел без неприятных пробуждений, беспокоивших его в Петербурге.
Проснулся он, однако, в обычный час, прислушался, и, вместо дребезжания столичного шума и церковного перезвона, услышал ровное постукивание поезда, в котором было что-то бодрящее и твердое.
Он поднял занавесочку вагонного стекла и с удовольствием заметил, что нет перед глазами вывески модного магазина с шляпами, который много лет так настойчиво-глупо и нагло лезли ему в глаза, как будто все людские головы предназначались специально для них.
День был также серый, но казался светлее от отсутствия каменных стен и шума, который там также как будто затемнял воздух. И деревья здесь не имели такого укоризненного вида, как около Петербурга. Крутясь перед глазами в легком, почти пьяном танце, они весело растопыривали веточки, еще голые, но уже тревожно и чутко насторожившиеся.
На одной из станций он вышел на платформу.
Вокзал был большой и шумный, но имел совсем иной вид, чем петербургский вокзал, и люди тут были также несколько иные.
Вчерашнее утомление и слабость еще давали себя знать, но во всем этом уже не было той тяжести и давящей пустоты, что угнетали вчера.
Это был обычный час его службы, и странно было, вместо министерства, где все так однообразно и точно, видеть живую толпу, где все чужие друг другу, и все же среди этих чужих людей чувствовалось больше внутренней связи, чем в холодной высокой казенной зале.