Я с полною готовностью сообщил все, что знал. Нечего говорить, что в Серебрянске, с его тремя тысячами жителей, не было и помина о театре, а любители драматического искусства (и где их только теперь нет!..) упражнялись зимою в зале съезда мировых судей, а летом -- в балагане на Кладбищенской площади, куда пастухи в ненастную погоду загоняли свой скот.
-- Пр-роклятие! -- промычал Ларский.
Дольская тяжело вздохнула.
-- Не место красит человека, а человек место,-- ядовито заметил Скукин. -- Шекспир еще при худших условиях играл.
-- Шекспир! Шекспир! -- передразнил его Ларский.-- Ты уж лучше молчал бы о Шекспире-то, потому что ты похож на него так же, как я на Геркулеса.
-- Да я не про себя,-- ответил Скукин.
-- То-то не про себя... А что касается до меня, так я не Серебрянски видывал! В С. четыре сезона подряд служил, публика цветами забрасывала, на руках носила!..
Теперь не было сомнения! Память моя сразу осветилась. Я сам был уроженец С. воспитывался в С -- кой гимназии и был страстным поклонником театра. Действительно, некогда там был артист Ларский, любимец публики, который в героических ролях не имел себе соперников среди провинциальных артистов. Да, это он! Гамлет, Шейлок, Отелло!.. Но здесь, при такой обстановке!.. С тележкой, наполненной театральным хламом! Он, ради которого поклонники его таланта, в том числе и я, не раз выпрягали лошадей из его экипажа и везли домой... он сам теперь везет тележку, обливаясь потом, изнемогая от усталости, жажды, по пыльной, раскаленной дороге.
-- Так это вы, вы Ларский, тот самый, который?!-- волнуясь от нахлынувших воспоминаний, бессвязно говорил я, напоминая ему прошлое...
Он сразу смутился... Странное дело! Минуту назад он старался сам дать мне понять, что не ровня этому жалкому комедианту, а теперь, когда я сам оказался свидетелем его минувшей славы, он покраснел, неловко замялся.