-- Моцион-с! -- снова ввернул свое слово Скукин.
Трагик опять метнул на Скукина взор; тот ни с того ни с сего начал отдуваться и гладить себя по тому месту, где у всякого человека живот, а у сухопарого комика была впадина, как в блюдечке,-- гладить, как гастроном после обильного ужина с устрицами и шампанским.
-- Знаете, природа... луга, птички,-- продолжал Ларский.
-- Тенистый лес, ручейки,-- в тон ему подхватил комик и, опять испугавшись своих слов, уже не глядя на трагика, прибавил: -- А недурно было бы, в самом деле, отдохнуть в тенистом лесу и напиться из ручейка холодной водицы, а то солнце просто с ума сошло. Еще один градус -- и я превращусь в сальное пятно.
Ну, это было довольно мудрено, хотя бы прибавилось еще не один, а тридцать градусов. Из сухопарого комика, по которому можно было изучать анатомию, самые сильные прессы не выжали бы и капельки жира.
-- Ну, куда ты-то суешься толковать о природе? -- прервал его тираду Ларский.-- "Тенистый лес, ручейки!" Для тебя дороже всякого леса -- трактир. Ручейки и лес разве только тогда бы произвели на тебя впечатление, когда, вместо воды, струилась бы в них изделие вдовы Попова", а на деревьях, вместо листьев, красовалась бы закуска...
Комик даже сплюнул от представления такой картины, однако нашел нужным возразить:
-- Это еще вопрос, кто больше любит природу-то! Я, можно сказать, вырос в лесу.
-- И впрямь ты дубина стоеросовая,-- смеясь, сострил Ларский.
Комик обиделся.