За этими горами угля -- огромный город с великолепными белыми европейскими постройками, с уродливыми китайскими лавками и жалкими лачугами нищеты, с храмами, отелями, притонами и кладбищами. Он весь затоплен тропической зеленью. Я беру каретку и еду.
Сколько нищих в этом городе, на этих опьяняющих красотою и ароматами берегах! И как унижен здесь человек! Он заменяет и лошадь, и вьючное животное, и собаку, поедающую от голода падаль. А когда-то он был хозяином этого острова, но пришли белые люди, европейцы, христиане, и предложили ему, взамен его уродливых богов, свою религию, взамен его дикой привольной жизни -- свою культуру.
Среди черного населения теперь, к чести католических миссионеров, много неофитов. Вот этот нищий, одетый только одним тропическим поясом, с рукой, отъеденной акулой... Он протягивает другую руку и спешит заявить, что он католик и призывает имя Христа, чтобы выпросить несколько центов.
Но подать одному, значит, быть осажденным десятками таких же неофитов, от которых придется отбиваться с помощью полицейского. Приходится воздержаться.
III.
Какое это странное состояние, в такой день, чувствовать себя в полном одиночестве, отделенным от родины морями и океанами, в незнакомом тропическом городе, среди чужих и чуждых по духу и даже по внешности людей.
Целый день я провел в осмотре Сингапура и его достопримечательностей, и теперь усталый, ошеломленный невиданными феерическими картинами, сидел на веранде великолепного европейского отеля. Один, совсем один! В другое время это одиночество, может быть, даже позабавило бы меня, но теперь мне было бесконечно грустно. Наступала пасхальная ночь, и никогда я не чувствовал так всю божественную красоту этой ночи, как здесь, за тысячи верст от родины. Никогда! Разве только в детстве, когда мать, бывало, будила меня к пасхальной заутрени, и я шел с ней в церковь под звон колоколов и блеск огней, сиявших и на земле и на небе особенным праздничным светом.
Тогда как-то необыкновенно ясно чувствовалась эта великая тайна воскресения, так удивительно сливавшаяся с воскресением природы. Видно, дети наделены чуткостью растений и богов.
Я сидел один за столом, покрытым белой скатертью и пил сода-виски, чтобы освежиться. Было жарко и душно, как бывает только в тропических странах. Влажный воздух казался тяжелым, раздраженный запахом мускуса. Этот запах проникал в кровь и пьянил и отравлял еще большей тоской и болезненным волнением.
Я, конечно, мог отправиться на пароход, в круг милых моряков, которые условились вместе разговляться, но мне приятна была эта отравляющая печаль и мое одиночество.