Писатель побледнел от одного этого представления, и так вобрал в себя воздуху как будто собирался лететь.
Кругликов неодобрительно покачал головой.
-- Экий ты, братец, чудак! Вытянулся во фронт, как солдат. Будь поразвязнее. Ведь он хоть и генерал от литературы, а все-таки, как-никак, вы коллеги. Еще, может быть, ты превзойдешь его.
-- Ну, уж ты скажешь!
-- И скажу. Но дело не в том. Самое лучшее, по-моему, принять такую позу: правую ногу выставить, а левую за спину; легкий поклон... таким манером он протягивает тебе руку... Ты не вздумай ему первый руку протянуть. Это, брат, по чину не полагается. "Здравствуйте, коллега, прошу вас садиться".
Кругликов так вошел в свою роль, что опустился в кресло и сделал покровительственный жесты совсем ему не свойственный. Но так как приятель его после первого вступления не подавал никаких признаков жизни, он опять вернулся к настоящему:
-- Ну, что же ты, братец, онемел, точно рыба. Нельзя же так. Он подумает, что ты пришел к нему на бедность просить.
Писатель возопил, оробев:
-- Да, хорошо тебе разговаривать! Если бы ты был в моем положении, тогда бы понял меня. У меня при одной мысли во рту пересыхает и в горле спазмы делаются. А тут еще остригся... голова кажется такой легкой, как будто ее и нет совсем. Я, кажется, не пойду.
-- Да ты с ума сошел! -- закричал на него товарищ. -- Человеку так фортунит, что стоит только сказать: -- Сезам, отворись... -- А он труса празднует. Ну, нет, брат, я силой тебя поволоку, если так. Я тебя по рукам и по ногам свяжу, а доставлю куда надо.