-- Что такое?!.
-- Мне семнадцать лет... Я не ребенок... -- бледный и с дрожавшими от волнения сухими губами начал он, весь выпрямившись, и в эту минуту действительно показался ей сразу как будто выросшим, а голос его, похожий на голос брата, зазвучал недетскими нотами. -- Я все вижу, все знаю, все понимаю и чувствую, может быть, сильнее и глубже других... Да!.. А что я еще не кончил курса академии что я еще не самостоятелен, так это не важность... и не в этом дело... Каких-нибудь три-четыре года еще ничего не значат... Вы ведь тоже немного старше меня. Мы почти ровесники! -- совсем уж по-детски закончил он, дрожа всем телом и сверкая своими карими глазами.
Зоя Дмитриевна не выдержала и звонко рассмеялась после этого неожиданного заключения.
Сережа сначала опешил от ее смеха, который вонзался в его сердце, как острые иглы, и, всколыхнув в груди накипавшие слезы, поднял их к самым глазам.
Он всеми силами старался удержать их -- и не мог... Плечи его шевельнулись. Тогда он быстро отвернулся, чувствуя дрожь и слабость в ногах, и, схватившись обеими руками за соседний большой деревянный крест, уронил на руки голову и зарыдал.
Она порывисто приблизилась к нему и, положив левую руку ему на плечо и стараясь заглянуть в лицо его, прильнувшее к сложенным на кресте рукам, растерянно говорила, повторяя одни и те же слова:
-- Сережа... Голубчик... Милый... Что с вами?..
Но ее прикосновение, ее ласковый и испуганный голос еще более открывали дорогу слезам, и рыдания стали сильнее...
-- Ах ты, Господи! И ведь воды-то близко нет... -- еще более растерявшись, говорила она, озираясь вокруг и не зная, что ей делать. -- Ну, успокойтесь же, успокойтесь... Я не понимаю, отчего это... Что с вами?.. Я вас обидела... Простите... Ну же, довольно... Ведь вы не ребенок -- уговаривала она его, забыв, что минуту назад старалась уверить его именно в том, что он ребенок.
Она тормошила при этом его за плечо и хотела, чтобы он поднял голову и перестал плакать.