Ей совершенно ясно вспомнились его разговоры о предчувствии и смерти...
Свеже-вырываемая могила и его неожиданная вспышка на кладбище, и слезы.
Возмездие, пришло ей на память слово, которое было у нее на уме нынче днем в минуту озлобления, но от которого она тотчас же тогда отреклась.
Возмездие кому? За что? Возмездие ли это за нее, за ее оскорбленную любовь, или возмездие ей за ее преступление, за ее грех, за ее порочность и бессердечие?
Разве не была порочной ее любовь к Алексею? Разве эта любовь не довела ее до такого унижения, что она написала ему письмо, полное отвратительных слов, одно воспоминание о которых теперь оскорбляло ее, как прикосновение рук с прилипчивою болезнью? В эту минуту она сама себе казалась покрытой грехом и преступлением.
И в каждой мелочи она находила новые доказательства своего унижения, новые поводы к тому, чтобы очинить себя.
-- О, я низкая! Низкая! -- вырвалось у нее вслух. -- Так мне и надо! Так мне и надо!
Горькое чувство презрения к себе и раскаяния в своем эгоизме, как едкий дым, клубилось в груди и вызывало на глаза скудные слезы, которые оставались там, уплывали куда-то и появлялись снова, чуть-чуть смачивая веки. Она чувствовала себя одинокой в своем несчастье и всеми отверженной. У нее остался только отец, перед которым она могла бы излить свои муки; но она согласилась бы скорей умереть, чем покаяться отцу в своей низости.
И ей стало завидно Сереже, который остался таким чистым и теперь уже не чувствует ничего, что так загрязняет и мутит жизнь. Его любовь была благословением смерти, а что такое ее любовь, любовь всех, кого она знает? Это только порок, зло и отвращение.
И ей стало жаль себя, жаль за то, что ее любовь, когда-то бывшая такой же чистой, как любовь Сережи, замутилась и загрязнилась ласками, которые все считают высшею радостью любви, но которые составляют, на самом деле, ее нечистое зло. Этих ласк желал он, человек, которого она любила; он уверял ее, что эти ласки -- венец любви, и она поверила ему и погубила свою любовь.