"Saro feice", -- страстно повторял баритон и вдруг оборвался на не особенно высокой ноте... Послышался громкий смех, и громче всех смеялся он сам.
Голоса, перебивая друг друга, кричали "bravo" и еще что-то, чего уже совсем нельзя было разобрать. Чей-то женский голос вскрикнул: "Ай! Не качайте лодку, опрокинемся..." -- подхватил другой голос, мужской. "Видите, какая здесь быстрина!" "Ой, кто это брызнул на меня водой?.." "Давайте перегоняться..."
И снова слышались смех и шутки, вместе с плеском весел, который становился все слышнее и отчетливее.
Смущенная этим веселым шумом, река хватала голоса и звуки и несла их, подобно ветру, вдаль, как будто для того, чтобы они не успели потревожить спящих во мраке берегов.
Скоро темные силуэты лодок можно было разглядеть с берега. Они мчались наперерез течению гораздо выше того места, где сидела королева, но течение сносило их вниз. Наконец в обеих лодках можно было разглядеть силуэты фигур и даже огонек папиросы, который описывал по временам дугу, когда курящий брал изо рта папиросу или подносил ее ко рту.
Лодки стали приставать саженях в десяти от королевы, причем снова слышались преувеличенно-испуганные и веселые крики и восклицания. Кто-то из мужчин попал в воду и вызвал новый взрыв смеха. Но среди всех этих голосов королева только и разбирала голос Кашнева, немного охрипший после бравурного пения на сыром и посвежевшем воздухе.
Тогда она, с бьющимся сердцем, снова пробралась между остропахучих бочонков, мочала и канатов по мосткам, сошла на берег и пошла навстречу компании, шумной гурьбой поднимавшейся по косогору.
Впереди шел Кашнев под руку с Можаровой. В его губах красноватой точкой светилась папироса, и когда он затягивался ею, огонь папиросы освещал его усы, рот и кончик носа.
-- Ура! Извозчик есть, -- заметив экипаж и лошадь, возгласил Кашнев, но не успел он еще крикнуть его, как заметил идущую навстречу королеву.
-- Зоя Дмитриевна, -- пробормотал он, пораженный, не веря своим глазам.