Уже на закате он проходил чернавенским лесом, часто пересекавшимся большими полянами, то засеянными овсом, то пестревшими сочной и сильной отавой. Солнце освещало стволы, и одни казались прозрачными, как янтарь, другие -- белыми, как серебро, и даже уродливые наросты на старых стволах, освещенные солнцем, походили на цветы, жадно впитывавшие в себя последние солнечные лучи.
Эти лучи скользили над землею, и казалось, что золотая паутина наброшена на все травы и цветы, и все они нежатся и щурятся от этих, щекочущих их, светящихся нитей.
Каждый раз, как он взглядывал на эти знакомые глазки цветов, на все эти замершие от вечерней ласки былинки, он как бы чувствовал безмолвные упреки их: "Что же это ты так, братец, оставляешь нынче нас без внимания?"
Он тяжело вздыхал и, когда замечал темные пятна хвой среди веселой, пышной зелени, тотчас же отворачивался, как давеча, увидав себя в зеркало. Они как будто и в самом деле были его двойники.
Стояли скучные, темные, старообразные; одинокие даже там, где темнели их целые семьи...
И Силантьев томительно думал, что такие же они были и ранней весною, когда буйно и дружно оживала природа. Таяли снега, гремели ручьи до оврагам: в дрожащих от предчувствия новой жизни ветвях шумели хмельные, влажные ветры, и пробужденные соки наливали трепещущие почки. А ели стояли спокойные, бесстрастные, и, когда ветры ломали подгнившие деревья, а вешние воды уносили молодые некрепкие деревца, преграждавшие им путь, ели хмурились и, верно, думали, что это -- суета. А, может быть, с завистью глядели они на эту новую жизнь, и тяжело им было, что они чужие ей.
Учитель стал думать, было ли бы ему так тяжело, если бы это не отчуждало так его от Марьи Ивановны? Одна мысль об этом делала его еще более одиноким. И хотелось идти без цели вперед и вперед, затеряться ночью среди неведомых дорог, пока не подогнутся ноги, а там упасть на землю и плакать.
Диковатый запах дымка защекотал ему нос. Он остановился и огляделся: на опушке дымился потухающий костер, а около виднелись две фигуры: лежала на земле женщина, и рядом сидел старик.
Тихо и кротко досвечивал закат, но уже небо вверху было бледно-зеленого тона и облака там потускнели, стали сизыми, как дымок, который стлался от костра.
Учитель узнал старика и непонятно ему обрадовался.