Опять в душу учителя пахнуло от его слов тайной отрадою. Он хотел остановиться на них, но старик продолжал:
-- А мы вот на отдых здесь устроились. Слабая она у меня, -- указал он на спящую больную.
Та лежала на охапке сена, такая худенькая, маленькая, точно это была девочка. Из-за напущенного на лоб платка выглядывал старческий острый нос с бескровными ноздрями, и по нему можно было угадать все лицо и даже выражение глаз старухи.
-- Ночь нынче будет лунная, -- вполголоса продолжал старик: -- светлая. Вон он, батюшка, месяц-то какой! Светлехонько будет идти и прохладно. Чайку не хотите ли? Можно сварить. Утром вы странника угостили, а теперь я вас угощу. Все люди на земном пути странники.
Спящая старушка зашевелилась, послышался не то вздох, не то слабый шепот.
Полный месяц, еще бледный и чуть-чуть поблескивавший, как жесть, точно пробовал свой свет.
И учителю казалось, что и эта спящая старушка, и странник, и еле струившийся дымок -- все это чары бледного месяца.
Вздохи умолкли. Опять безмолвно и неподвижно покоилось маленькое высохшее тело. Старик наклонился к учителю и таинственно зашептал, нежно посмеиваясь и кивая на спящую:
-- Ишь как разоспалась моя благоверная. Я думал, она просыпается, а это, видно, ей сны снятся. Ну, что ж, пусть поспит. Это пользительно для ее здоровья. Воздух-то больно целительный тут! Всякая травка от себя дух пускает на закате. Воистину сказано: всякое дыхание да хвалит Господа.
Он помолчал немного.