-- А ведь какие ей все сны снятся! Что будто она мученица и что будто идет на растерзание зверей диких. А то будто язычники ее на костер ведут с другими братьями и сестрами христианами. И что же вы думаете, не только, говорит, страху нет, а радость, говорит, великая на душе, от того, что за веру Христову, да за други своя мученический венец дано принять.
Обманчивое успокоение, которым повеяло на него раньше от слов старика, теперь растаяло, как дымок, и душа его показалась ему нищей и бесплодной. Даже в этой больной жили божественные мысли о самопожертвовании, о подвигах. Он сам бы пошел на страдания и смерть, если бы это надо было сейчас вот, сразу... если бы она его повела за собой, та девушка.
Но он сам устыдился этих мыслей: фальшивые, нечистые мысли, которыми нельзя было обмануть ее и особенно -- себя.
Старушка опять зашевелилась и подняла голову. Исхудалое, почерневшее лицо, с большими кроткими глазами, выглянуло из пыльного серого платка, и в прозрачных сумерках эти глубоко впавшие глаза казались глядевшими издали, точно из другого мира.
-- Михайлыч, -- раздался ее слабый голос.
Задремавший было старичок, засуетился и стал помогать ей подняться.
Она завидела учителя и испугалась.
-- Кто же это, Михайлыч, не доктор?
-- Нет, нет, зачем доктор!
-- То-то, не надо... А уж темно совсем. И звездочки засветились. Сон мне снился сладкий такой. Как будто я великомученица Ирина...