По ее худому, маленькому лицу разлилась блаженная улыбка.
-- Хорошо, хорошо, -- успокоительно остановил ее старик. -- Ладно поспала-то? Подкрепилась?
-- Подкрепилась.
Она сидела на сене, с неподвижным лицом, с тонкими, как веточки, руками, опущенными вдоль колен.
Месяц светил уже ровно, и слабые редкие звезды как будто не смели разгореться в реющем, высоком небе. Было до странности тихо, и только из глубины леса иногда доносился свист, похожий на слабый младенческий писк.
-- Что это там, Михайлыч?
-- Птица какая-нибудь, али иная живая тварь. Что ж, может быть, и в путь-дороженьку? Вот тут чайку немножко осталось, выпей-ка.
Он снял с палочки чайник, закопченный снизу и с боков, и, осторожно поддерживая его, стал поить старушку. Допив остальное, он вытер чайник травою, уже посыревшей от росы, привесил его опять сбоку, оправил одежду свою и своей спутницы и обратился к учителю:
-- Прощайте, господин добрый. Вы, верно, домой на покой сейчас пойдете, а мы по своему пути. Вот так-то жили, не знали один другого, а встретились, немного как будто сказали, а словно вот родные, хотя вы господин ученый, а я -- мужик темный.
Чтобы не оставлять огня, старик раза два ткнул большим сапогом умирающий костер и низко поклонился на прощанье учителю.