Учитель покачал головой, но ничего не сказал: он чувствовал себя лишним, совсем лишним в этом мире.
-- Э-э-эх! -- вздохнул он. Вспомнил фельдшерицу, ее восторженные, блестящие глаза, полудетские губы, и стало еще тяжелее, и горло что-то мучительно сдавило, а глаза защекотали едкие слезы.
Взглянул вслед удаляющимся странникам и позавидовал даже им.
Неторопливо шли они по дороге, постукивая палочками. В лунном свете дорога серебрилась, извиваясь, как река, в плоских зеленых берегах, и они казались двумя дружными, легкими тенями, плавно уносимыми ее неторопливым ровным течением.
Ему вдруг захотелось бросить все и пойти с ними к святым местам, куда идут простые, верующие люди, когда им тяжело и одиноко, поклониться мати-пустыне.
Но он не был верующим и не молился. И в пустыне он не найдет покоя и не назовет ее "мати-пустыня" с тем трогательным доверчивым расположением, с каким назвал ее старик.
Странники уже порядочно отошли, но вдалеке, по равнине, в лунном свете дорога терялась, и они иногда казались скользящими по воздуху. Порой их как будто было не двое, а трое, четверо... Это фигуры их смешивались с собственными тенями. А то вдруг сливались в одну тень, и она была большая и не похожая на человека, а потом сразу становилась маленькой, расплывающейся, как пятно, как облачко.
Ночная птица с жалобным криком пролетела над Силантьевым, точно ища что-то навсегда потерянное. Он ее не видел. По земле скользнула, как живая, только тень от нее, и тем таинственнее и жалобнее прозвучал ее крик.
Учитель очнулся.
Странники совсем исчезли, точно утонули в серебрившихся извивах дороги.