Вместо сухих и засыхающих цветов и растений, приколотых к стенам или бережно расположенных на белых листах бумаги, она предпочла бы видеть портреты Маркса, Энгельса или, по крайней мере, Добролюбова или Чернышевского.
-- Ну, да ладно уж, идите, а я немножко умоюсь.
Она сдернула с головы красный запылившийся платок и встряхнула головой, отчего ее волнистые волосы заколебались и ожили.
Силантьев заторопился дать ей полотенце, сам налил в умывальник воды и вышел. А через пять минут она уже явилась к чаю, такая молоденькая, свежая и чистая, как будто успела вся выспаться и переодеться. Но даже красный платок ее был тот же. Она только стряхнула пыль и набросила его на плечи.
Стол стоял около стены в тени, отбрасываемой зданием школы. Тень покрывала почти весь дворик, превращенный в подобие палисадника. Среди разного рода цветов и растений, неприхотливых и диких, возвышались розовые мальвы, и только они одни выходили из пределов тени и яркие цветы их светились насквозь, как налитые вином стеклянные чашечки.
Хозяину приятно было видеть легкую стройную фигурку гостьи среди зелени, заботливо взращенной им самим, около этих пышных, пылающих мальв. Но девушка прищурилась, насмешливо шевельнула губами и, принимая, из его рук чай, удивленно заявила:
-- Не понимаю, Силантьев, в стране -- революция, а вы занимаетесь такими нежностями.
Он покраснел. Это была обычная история. Каждый раз, как фельдшерица приезжала к нему, она осуждала его то за то, то за другое, и каковы бы ни были эти осуждения, он всегда чувствовал себя виновным, хотя девушка была гораздо моложе его.
Но тут он слабо заступился за своих питомцев:
-- Да кому же они мешают?