-- Это не логично, Силантьев. Я вам не о том говорю.
-- Ну да, я знаю, -- заторопился он, неловко поворачивая языком кусочек сахара за худой, смешно оттопырившейся щекой. -- Я хотел сказать -- это ничему не мешает.
-- Разумеется. Законам революции нет никакого дела до цветов и... тому подобных нежностей. Я только говорю, -- тоном сожаления продолжала она, глядя на него веселыми карими глазами: -- что меня удивляет, как интеллигентный субъект, сельский учитель, в эпоху народного восстания, занимается такими пустяками.
-- Я не только этим занимаюсь, Марья Ивановна...
-- Знаю, знаю. Но и это все не дело. Теперь есть одно важное дело.
-- Но ведь вы же, Марья Ивановна, занимаетесь своим делом.
Она пожала плечами.
-- Во-первых, это дело нужно мне для близости с народом, -- строго заметила она. -- Во-вторых, революции нужны сильные люди, с здоровым организмом и нервами. Следовательно медицина служит тому же делу.
Он в замешательстве забарабанил по столу пальцами, закрутив другой рукой в запятую свою редкую белокурую бородку.
Коноплянка, щебетавшая в мальве, насмешливо подняла на него головку, и учитель, переведя свой взгляд на лицо девушки, едва не улыбнулся: к ее нежному красивому лицу так не шли эти строгие книжности, что к чувству некоторой робости у него всегда примешивалось изумление. Этим губам нужно было бы петь, смеяться, говорить легкие, красивые слова. Если бы коноплянка, вместо своей трогательной песенки, вдруг начала таблицу умножения -- это казалось бы ему почти так же неестественным. Однако он ни минуты не сомневался в ее искренности, и это-то в нем и вызывало сознание своей вины и неловкости.