-- Я что же, -- заговорил он взволнованно. -- Я бы рад, да не выйдет у меня ничего. Вы не думайте, что я боюсь, -- торопливо пробормотал он, заметив искорку в ее глазах.
-- Я уж не знаю там что, а стоять от этого в стороне теперь стыдно, -- убежденно и твердо произнесла она и, покрасневшая от чаю, жары и волнения, поднялась со стула. -- Ведь вы понимаете, это великое время... Как французская революция. Вы читали "Французскую революцию"? Это теперь в тысячу раз важнее всяких ботанических книг. Ведь новая жизнь начинается. Да что -- французская революция, у нас выше! Столько было пролито крови! А как изголодался, измучился народ! Еще немножко, и конец этой подлости. Надо объяснить это народу. Многие еще не понимают, другие -- боятся. А надо, чтобы все сразу, дружно. Вот я, вы -- мы должны объяснить. Тут вопрос идет об истории, а вы цветочками занимаетесь.
Силантьев сидел ошеломленный и побледневший, и в его кротких серых глазах смущение доходило до страдания. Пока она говорила книжные слова и пугала его французской революцией, он чувствовал себя еще так-сяк, но ее собственные слова, такие простые и сердечные, кололи совесть и мучили душу.
-- Да, да. Это все правда, -- забормотал он. -- Но не умею я всего этого, вот горе. Приходят ко мне вчера крестьяне, говорят: "Вот нам земли не хотят давать. Научи, что делать". А я и сам не знаю, что делать.
Она с сожалением взглянула на его нескладную, худую фигуру.
-- "Что делать"? А я им скажу...
Он испуганно ее перебил:
-- Вы слышали?
-- Что? Что курагинская усадьба нынче ночью сгорела? Что ливенские крестьяне барский хлеб к себе перевозят?..
В глазах ее сверкнул торжествующий огонек, и ноздри чуть-чуть раздулись.