-- Ну, что ж, нагонят казаков. Они думают этим остановить, запугать...
Девушка презрительно усмехнулась и тряхнула головой.
Силантьев вздохнул и стал допивать чай, не заметив, что уже чай похолодел. Ему было совсем не по себе: стыдно и одиноко, как никогда не было прежде. И особенно стыдно перед этой молоденькой девушкой. Он хотел признаться ей, что-то, что так радостно волнует ее и что в самом деле, может быть, велико и прекрасно, подавляет и пугает его. Он вспомнил, как вчера один из мужиков пренебрежительно махнул на него рукой и сказал: "Эх, ты, богородицины слезки". А разве он виноват, что он такой?
Твердые, торопливые шаги послышались за спиною.
Не успел еще он обернуться, как мягкий певучий голос влился прозрачной спокойной струйкой в их молчание:
-- Помогите, милостивые господа, чем можно.
Учитель быстро сунул руку в карман, достал два семишника и торопливо сунул их старику.
Гостья сделала вид, что ей неприятна эта филантропия. Она оглянула странника, в темно-коричневой сермяге, на которую чуть ли не до самого пояса ложилась седая борода, и почему-то, остановив свой взгляд на крутом и умном лбе, переходившем в большую лысину, кончавшуюся прядями редких, выцветших волос, спросила недоверчиво:
-- А вы что же, специально этим занимаетесь?
-- Чего изволите, милостивая государыня, добрая госпожа?