Старик так просто и открыто взглянул на нее умными, много повидавшими на свете глазами, что она уж совсем другим тоном повторила:
-- Я спрашиваю, вы так всегда странствуете?
-- Нет, госпожа добрая, зачем всегда! Горе такое случилось. Жена у меня одиннадцать лет как не в себе. В душевной больнице была, да ничего не помогло. На леригии помешалась. Зачиталась. Тихая она у меня, кроткая. Все про божественное любила читать и зачиталась.
Старик рассказывал, а сам все поглядывал на самовар, в котором страшно уродливо отражалась его невысокая, все еще крепкая фигура с жестяным чайничком на боку.
-- Садитесь к чаю, -- пригласила его девушка.
-- Благодарю, милостивая государыня, госпожа добрая. Притомился: очень приятно чайку выпить.
Он достал из-за пазухи большой красный платок, аккуратно развернул его, вытер лоб и лоснившуюся загорелую лысину и деликатно присел на скамейку.
В то время, как девушка наливала ему чай, он охотно продолжал:
-- Вот ей и явилось: пойти к святым местам. Мне, говорит, это очень хорошо будет. А я что же! Лишь бы ей было хорошо, -- как бы извиняясь, продолжал он. -- Пообещались и пошли.
-- Куда же вы?