-- В Ерусалим -- святым местам помолиться да поклониться мати-пустыне.
Старик вздохнул и, тихо откусив кусочек сахару, как-то по-детски вытягивая губы и напряженно-маленькими глазами глядя в золотистые переливы чая, сделал глоток.
-- А где же больная?
-- У просвирни она, отдыхает. Добрая старушка: "Ты, говорит, иди, старичок, посбирай, а мы посидим здесь, про божественное поговорим". Вот я и пошел по добрым людям.
Он о милостыне говорил просто и благодушно, и все же видно было, что он никогда не был нищим и попрошайкой: как же иначе русскому человеку идти к святым местам!
Осторожно отесывая сахар, он втягивал в себя с удовольствием чай, и на выпуклостях его загорелого морщинистого лба, над волосатыми бровями, выступили, как бисер, капли пота.
-- Здесь, слава Богу, хороший народ, -- как будто из приличия, прерывая свое удовольствие, продолжал старик: -- должно быть, где солнышко теплее, там и народ теплее. Не то, что у нас.
-- А вы откуда?
-- Из-под Москвы мы. Черствый в наших местах народ. Иной раз в целой деревне угла на ночь не найдешь. Каждый все про себя думает. А тут и накормят, и приютят, да и грош еще на дорогу дадут. И то сказать, места у нас холодные, суровые, оттого, видно, и люди такие. А тут благодать. Взять хоть бы Киевскую губернию: рощи, ручьи -- благословенные места. Попросишься ночевать, а тебе так ласково скажут: "А вон, старичок, клуня, иди туда". Вот мы со старушкой устроимся там. А в клуне-то тихо, спокойно. Двери открытые, звездочки светят, а соловьи... и, Господи Боже мой, сколько там этой чудесной птицы! И как поет... Хорошо так моей старушке станет. Слезы даже у нее из глаз польются... Приклонится она так-то ко мне: "Ах, говорит, Михайлыч, как, говорит, прекрасно тут. И какая, говорит, это райская птица соловей".
Лицо старика просветлело, глаза засветились кротко и умиленно.